Читаем без скачивания Странствия убийцы [издание 2010 г.] - Робин Хобб

— Как только королева позовет меня, я явлюсь к ней, — сказал я почтительно. — До этого еще достаточно времени.

Глава 22

ОТЪЕЗД

Чейд Фаллстар занимает исключительное место в истории Шести Герцогств. Хотя он никогда не был официально признан, его явное физическое сходство с Видящими почти исключает сомнения в его кровном родстве с королевской династией. Так это или нет, но то, кем он был, бледнеет в сравнении с тем, чем он занимался. Некоторые говорят, что он шпионил для короля Шрюда задолго до начала войны красных кораблей. Другие связывают его имя с именем леди Тайм, которая почти наверняка была личной отравительницей и шпионкой на службе королевской семье. Эти слухи никогда не будут доказаны.

Как бы то ни было, без всякого сомнения можно сказать, что Чейд Фаллстар начал вести открытую жизнь лишь после того, как изменник, Регал Видящий, бежал из Оленьего замка. Чейд предложил свои услуги леди Пейшенс. Она смогла использовать созданную им по всем Шести Герцогствам сеть, чтобы получать необходимую информацию и распределять ресурсы, необходимые для защиты побережья. Множество свидетельств позволяют предположить, что первоначально он собирался оставаться негласной и тайной фигурой. Его легкоузнаваемая внешность сделала эту задачу невероятно сложной, и вскоре он полностью оставил попытки такого рода. Несмотря на преклонные годы, он стал героем: лихой старик, который появлялся и исчезал в трактирах и тавернах в любое время суток, насмехаясь над гвардейцами Регала и ускользая от них, разнося новости и передавая средства для защиты береговых герцогств. Эти подвиги заставили людей уважать его. Он убеждал народ Шести Герцогств не терять мужества и предсказывал, что король Верити и королева Кетриккен вернутся, чтобы снять с их плеч бремя податей и военных налогов. О его деяниях сложено множество песен, но наиболее известен цикл «Расплата Чейда Фаллстара», приписываемый менестрелю королевы Кетриккен, Старлинг, по прозвищу Певчий Скворец.

Моя память протестует, когда я пытаюсь думать о тех последних днях в Джампи. Уныние овладело мной, и ни дружба, ни бренди не могли изгнать его. У меня не было ни сил, ни воли, чтобы расшевелить себя.

— Если судьба похожа на огромную волну, которая подхватит тебя и ударит о стену, что бы ты ни делал, зачем вообще что-то делать? Пусть все идет как идет, — с пьяной торжественностью заявил я шуту в один прекрасный вечер.

Ответа не последовало. Он продолжал полировать шкуру игрушечного волка. Ночной Волк лежал у ног шута. Он не спал. Когда я напивался, он закрывался от меня и выражал недовольство, не обращая на меня никакого внимания. Кеттл сидела в углу у очага, вязала и выглядела то разочарованной, то возмущенной. Чейд расположился в кресле с прямой спинкой за столом напротив меня. Перед ним стояла чашка с чаем, и глаза его были холодны, как нефриты. Нечего и говорить, что я пил в одиночестве третью ночь подряд. Я проверял теорию Баррича о том, что выпивка ничего не решает, но делает некоторые невыносимые вещи немного более терпимыми. В случае со мной эта теория не работала. Чем больше я пил, тем менее терпимой казалось мне положение. И тем невыносимее становился я для своих друзей.

Этот день принес мне больше, чем я мог воспринять. Чейд наконец пришел, с тем чтобы сказать, что Кетриккен хочет видеть меня завтра утром. Под некоторым нажимом с его стороны я согласился прибыть в приличном виде: вымытым, побритым, чисто одетым и трезвым. Однако в тот вечер ничего этого про меня нельзя было сказать. Это было неудачное время, чтобы состязаться с Чейдом в остроумии, но мне не хватило здравого смысла, чтобы понять это. Я задавал ему воинственные и обвиняющие вопросы. Он спокойно отвечал на них. Да, он подозревал, что Молли носит моего ребенка, и уговорил Баррича присматривать за ней. Баррич уже позаботился о том, чтобы у нее были деньги и кров, и не собирался жить с ней вместе, но когда Чейд указал ему на опасность, которая может грозить ей и ребенку, если кому-нибудь станут известны все обстоятельства, Баррич согласился и на это. Нет, он не сказал мне. Почему? Потому что Молли вынудила Баррича обещать ей, что он не расскажет мне о ее беременности. Соглашаясь на просьбу Чейда, Баррич поставил условие, что Чейд тоже будет уважать это обещание. Сначала Баррич надеялся, что я сам догадаюсь, почему пропала Молли. К тому же он сказал Чейду, что, как только ребенок родится, он будет считать себя свободным от всяких обещаний и сообщит мне уже не о ее беременности, а о том, что у меня есть ребенок. Даже в своем тогдашнем состоянии я понял, что это было верхом неискренности для Баррича. Отчасти я ценил глубину его дружеских чувств ко мне, ради которых он хотел обойти собственное обещание. Но когда он пришел сообщить мне о рождении дочери, то обнаружил лишь явные свидетельства моей смерти.

Затем он отправился прямиком в Бакк и передал весточку одному каменщику, который, в свою очередь, поговорил с другим каменщиком, и в конце концов Чейд пришел на встречу с Барричем в рыбачий док. Они оба были настроены скептически.

— Баррич не мог поверить, что ты мертв. Я не мог понять, почему ты все еще там. Я послал сообщение моим часовым вверх и вниз по речной дороге, потому что был уверен, что ты не убежишь в Удачный, а незамедлительно отправишься в горы. Именно это я сказал той ночью Барричу: «Мы должны оставить его в покое, чтобы он выяснил для себя, как далеко простирается его преданность». Я поспорил с Барричем, что, предоставленный самому себе, ты как стрела, выпущенная из лука, полетишь прямиком к Верити. И то, что ты умер там, а не по дороге к своему королю, потрясло нас больше всего.

— Что ж, вы оба ошиблись, — заявил я с пьяным удовлетворением. — Вы думали, что хорошо меня знаете, считали, что создали орудие, которое не сможет воспротивиться вашим желаниям. Но я не умер там! И не отправился на поиски моего короля. Я пошел убить Регала. Для себя. — Я откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Потом резко выпрямился от боли в заживающей ране. — Для себя! — повторил я. — Не для моего короля, не для Бакка и не для одного из Шести Герцогств. Для себя я решил убить его. Для себя.

Чейд смотрел на меня. Но из угла перед очагом, где покачивалась Кеттл, раздался ее голос:

— Белое писание гласит: «Он будет жаждать крови собственного рода, и его жажда останется неутоленной. Изменяющий напрасно будет мечтать о детях и родном очаге, ибо его дети будут принадлежать другим, а чужой ребенок станет для него родным…»

— Никто не заставит меня исполнять эти пророчества! — взревел я. — Кто их, в конце концов, придумывает?